кругом возможно бот

Марксизм как актуальная теология

2009-06-15T17:14:52Z

Так. Щас будет очень много буков. Поэтому не советую кликать на каты.

Тем не менее пощу - мало ли кто-нибудь из виртуальных супергероев поможет мне в моем аццком брейн-баттле?

Завязка такова. Я хочу принять участие в летней школе, которую тут устраивают уважаемые люди.. Ну, некоторые френды знают, о чем я. Тема: марксизм (нео-, пост-, квази-, анти-, ну неважно, какой там марксизм, как говорил Че Гевара, нет нужды называться марксистом, мы тут все давно уже марксисты), так вот, марсксизм о религии. Можно много о чем говорить: банковсий американский капитализм как иудаизм, или про угнетенную тварь, все вздыхающую, или там про какие-нибудь бодрийакры.. фиг с ними.
Меня вот волнует теология. Насущный вопрос: кому верить? Опа, телек врет, фьючеры врут, те, кто дают кредиты (т.е. типа верят) - врут, те, кто берут (т..е. типа, кому или в кого верят) - тоже врут. А хочется какого-нибудь доказательства поонтологичнее.. Или, вернее, поморальнее =))) Вот я и подумала, как бы мне так Маркса прочитать (с помощью Лукача, Касториадиса и Деррида), чтобы для своей глупой башки сшить хорошую шапку.

- Ты часто здесь бываешь?

- Практически никогда. А ты?

- Сегодня в первый раз в жизни зашел сюда.

- Но именно здесь мы и встретились. Странно, правда?

- Наоборот, это совершенно естественно. Наши обычные маршруты никак не пересекаются, следовательно, точка пересечения должна находиться в необычном для нас обоих месте. В последнее время я развлекаюсь дома математикой от нечего делать. Забавно было бы вычислить вероятность нашей с тобой встречи в этом городе за последние 2 месяца.

- Ты думаешь, это возможно?

- Это вопрос обработки информации. Конечно, надо, чтобы эта информация существовала. Разумеется, если ни адрес, ни место работы человека мне неизвестны, вероятность моей встречи с этим человеком не поддается определению. Тебя интересует математика?

- Для философа математика все более и более необходима. Например, в лингвистике, но даже и в более простых вещах. Арифметический треугольник Паскаля связан со всей проблематикой паскалевского пари: верить или не верить, и именно в этом и состоит удивительная современность Паскаля. Математик и метафизик составляют у него единое целое.

- А, Паскаль. Забавно, я как раз сейчас его перечитываю.

- Ну и как?

- Я очень разочарован.

- Продолжай, мне интересно это.

- Ну не знаю. Во-первых, у меня ощущение, что я знаю его почти наизусть. И потом, он мне ничего не дает. И потом, все это мне кажется довольно пустым. В той мере, в какой я являюсь католиком, или пытаюсь им быть, это идет совершенно в разврез с моим сегодняшним католицизмом. Именно потому что я христианин, я восстаю против его ригоризма. Если Паскаль – это и есть христианство, значит, я атеист.

- А ты по-прежнему марксист?

- Именно для коммуниста этот паскалевский текст актуален необычайно. Например, я глубоко сомневаюсь, что у истории есть какой-либо смысл, и, тем не менее, я делаю ставку на то, что у истории смысл есть. Тем самым я оказываюсь в чисто паскалевской ситуации. Первая гипотеза: общество и история не имеют смысла. Вторая гипотеза: история имеет смысл. Я совершенно не уверен, что гипотеза Б более правдоподобна, чем гипотеза А. Я бы даже сказал, наоборот: гипотеза А правдоподобнее. Допустим, что гипотеза А имеет десять шансов, а гипотеза Б – один шанс быть истинной, и, тем не менее, я не могу не выбрать гипотезу Б, потому что это единственная гипотеза, та гипотеза, что история имеет смысл, единственная гипотеза, которая позволит мне жить. Допустим, я сделал ставку на гипотезу А, а истинной оказалась гипотеза Б, несмотря на то, что шансов было так мало. Значит, я проиграл свою жизнь. Поэтому я должен, вынужден выбрать гипотезу Б, потому что она единственная оправдывает мою жизнь. Конечно, против меня 10 шансов, за меня – всего 1 шанс.

- Это называется «математическое ожидание» - сумма выигрыша, умноженная на вероятность выигрыша. В случае твоей гипотезы Б вероятность может быть слабой, зато выигрыш безмерен, поскольку для тебя это смысл твоей жизни, а для Паскаля – вечное спасение.

- Это или Ленин, или Маяковский, не помню точно, кто, сказал на счет русской революции, что ситуация на тот момент была такова, что надо было ставить на один единственный шанс из тысячи, потому что надежда в случае этого шанса была бесконечно больше, чем в случае отказа от игры.

Постановка проблемы

Проблема пари Паскаля (а отсюда – Канта и Гегеля) в том, что выигрыш неверифицируем. Он не будет после, как страшный суд или коммунизм. Но для настоящего коммуниста коммунизм есть здесь и сейчас, присутствуя в своем отсутствии: Призрак бродит по Европе, Призрак коммунизма. Этот страшный суд и этот коммунизм происходят в истории, они и есть история. «Мировая история – это Страшный Суд», говорит Гегель. Это – подлинный смысл истории, разумный и действительный постольку, поскольку он не эмпиричен, не верифицируем, не конвертируем, антикапиталистичен. Это религия, теология неосуществленного, но присутствующего счастья, в отличие от религии кредо – кредита, т.е. давешней капиталистической религии, переживающей теперь кризис.

Итак, экономический базис, политическая надстройка. Базис с трудом поддается рефлексии, он – реален. Надстройка – это театр теней, площадка символического. В первое мы вынуждены верить просто потому, что никто не дает нам альтернативы. Если на нас направлено дуло пистолета, мы можем предположить, что это – галлюцинация, но предпочтем этого не делать. Во второе мы должны верить потому, что это сам способ нашего сознания, т.е. способ жить – некое трансцендентальное условие. Мы можем отвергнуть предъявленное нам символическое, заменив его на другое символическое. Разница будет минимальна. Гарантий не будет вообще. И тем не менее, именно это и будет выбором. Выбором в пользу более честного символического, готового на встречу с призраком, т.е. с реальным.

Приближение первое.

Теология коммунизма и христианства: работай сейчас, и тебе воздастся. Не то чтобы позже, нет – уже сейчас. Потому что труд – это предопределение к спасению, и здесь кальвинизм сливается именно с коммунизмом, а не с капитализмом, по крайней мере не с капитализмом кредита.

Теология кредитования обратна: бери сейчас, работай потом. Эдип сначала убивает отца, сначала женится на матери. Трагедия начинается свадебным маршем. Механизм запущен под радостные крики, и никто еще не видит, что это машина смерти.

Приближение второе.

Пролетарий – это человекобог в духе Фейербаха. Он атлетичен, смел, силен, он – человек будущего. Пролетарий обожествляет сам себя (это еще до культа вождя). В экономике кредитования боги – звезды и политики, «гламур». Если девизом пролетария: будь богом!, то девиз берущего кредит – будь как бог, причем союз как существенен. Индустрия симулякров? Да не совсем. Вернее, дело не в этом. Дело не в подделке, а в доступности. Да, даже ты можешь откусить от пирога. Такой как ты может взять кредит и стать как бог. Мы все сделаем вид, что поверили тебе, поверили в тебя.

о художниках

2009-04-07T19:51:14Z

художники делятся на дизайнеров и дазайнеров. Первые пре-ображают, а вторые из-ображают, т.е. лишают образа.

очепяточка

2009-04-02T16:30:32Z

"В огромном большинстве случаев «Дух Снятый» означает силу Божию"

пишу реферат книги Г. Федотова "Стихи Духовные". В качестве эпиграфа к работе (моей, а не Федотова, конечно) нестерпимо хочется поставить : "Бог умер".

как мило

2009-03-16T21:12:55Z

...Больным интересен сам процесс мышления, а не конечная мысль. Мышление становится аморфным, лишенным чёткого содержания. Обсуждая простые бытовые вопросы, больные затрудняются точно сформулировать предмет разговора, выражаются витиевато, рассматривают проблемы с точки зрения наиболее абстрактных наук (философии, этики, космологии). Подобная склонность к пространным бесплодным философским рассуждениям часто сочетается с нелепыми абстрактными увлечениями (метафизической интоксикацией)...

Шизофрения у подростков. Ведущим симптомом являются непрерывные размышления о философских и социальных проблемах: о смысле жизни и смерти, о предназначении человечества, о самосовершенствовании, об улучшении жизни общества, о путях устранения опасностей, грозящих людям, о соотношении мозга и сознания, о матери и душе, о пятом измерении, о шестом чувстве и т. п.

Из-за неумения пациентов приспособиться к общепринятым стандартным требованиям и высокомерного упрямства при отстаивании своих взглядов и образа жизни возникают конфликты со сверстниками, родителями и педагогами. К 13— 14 годам особенно ярко проявляется критиканство в отношении к действительности, стремление к самостоятельности и независимости, преклонение перед авторитетами одних и пренебрежение и, даже, неприятие других. В 15—16 лет на этом фоне происходит формирование односторонней направленности интересов, приобретающих сверхценный характер, перенос интересов в область философии, психологии, поэзии, литературы, математики и др., усиленное чтение книг по этим темам.

и наиболее лаконичный вариант

господи, сделай так, чтобы..

2009-03-05T15:11:01Z

Молитва не так сильно отличается от магического заклинания, как принято полагать еще со времен Фрезера. Где проходит эта зыбкая грань между модусом прошения и модусом приказания? Так ли искренни просьбы, так ли истинно смирение молящегося? Не зря ведь слово «пожалуйста» называют волшебным. И человек «тает», смягчается, когда его о чем-то «вежливо просят», что уж говорить о боге, о котором общеизвестно, что он милостив и преисполнен любви к рабам своим. Объявить себя рабом значит получить максимальную власть. Я не могу иметь всю власть, значит мне нужен господин, у которого эта Вся-Власть есть, а я у него буду ее вымаливать по кусочку, а может, даже украду, когда он отвернется, или объявлю себя богоборцем и совершу восстание. Быть магом значит не быть амбициозным, значит удовлетворяться тем, что я могу. Я могу вызвать гром и молнию, могу наслать болезни или заставить солнце вставать каждое утро. Однако я не один такой маг, в соседнем королевстве живет мой кузен – маг искусный, хоть и дрянной человек, я с ним не разговариваю. Периодически мы обмениваемся приветами, насылая друг на друга порчу. И все же есть что-то, чего я не могу. Например, сотворить этот мир (вот досада, он уже сотворен!), или получить над ним полную власть (придется за нее побороться с сотней-другой магов-конкурентов). Да и на что мне эта власть, если я всего лишь хочу возобновлять привычный ход вещей – восход солнца, выпадение осадков, урожай… Вот когда мне всего этого становится мало, и целого мира мало, когда мне нужна настоящая власть, власть создавать и отменять, а не вос-создавать и заговаривать, вот тогда мне и потребуется бог. Он, конечно, мне такой власти не даст. Но даст прямой контакт с собой, даст возможность приносить ему дары и воздавать почести. А когда я умру, я соединюсь с ним и мы будем вместе творить мир и уничтожать его. И вообще, бог – он ведь во мне, внутри каждого из нас, вроде кишечного глиста или морального закона.

о подарочных пакетиках

2009-02-17T12:57:22Z

чрезвычайно важным феноменом современного человеческого общежития должен быть признан круговорот подарочных пакетиков в природе.
причем сила контагиозной магии при многократном повторении потлача должна, по-видимому, накапливаться.
таким образом, человек, одаренный неким предметом материальной ценности в довольно мятом и очевидно бывалом подарочном пакетике должен воистину преисполнится благодати совершенно архаичного толка.
так на рудиментарном уровне мы все еще обладаем источниками живительной пресимволической коммуникации, поддерживаемой всемирно благодаря диффузии референтно-реципиентных интерсубъективных связей

(моя знакомая в гамбурге попросила передать кое-какие вещи для ее подруги в петербурге, что я и сделала, предварительно сложив эти вещи в пакетик, в котором мной был получен подарок от друга в варшаве, который, по всей вероятности, получил подарок в этом пакетике в японии)

calipsomnia @ 2008-12-12T01:37:00

2008-12-11T22:38:29Z

Деррида сидел у самого окна и, яростно жестикулируя, говорил. Перед ним белели столовые предметы: салфетница с логотипом кафе, маленькая кофейная чашка с золотистым ободком от выпитого кофе, массивная сахарница. Они навязчиво сверкали своим фарфором, отвлекая меня от его речи, так что мне иной раз хотелось разбить их, но подобные мысли уводили меня еще дальше, и я гнала их прочь. Как бельмо в глаз вонзился огромный блик на стекле и дразнил меня, отделяя от сидевшего по ту сторону окна Деррида. Его мутная белесость сливалась с белоснежной головой седого, но все еще юного философа, самого прекрасного в окружающей меня комнате. Я слушала его и оказывалась где-то в Париже, но гудки недовольных моим оцепенением автомобилей будили меня, и я снова сидела на своем высоком стуле, вперившись в монитор, вновь пролезая в распахнутое окно открытого JPEG-изображения.

Я была настоящим вуайером, как он, когда, по его собственному признанию, он укутывался темнотой кинозала и оживлял все свои самые смелые шалости, восторг щекотки и несдерживаемый страх. Он снова был маленьким мальчиком, свободным от дурной рефлексии, путешествующим по своим фантазиям. А я была им, мальчиком, философом, киногероем, салфетницей, стеклом, бельмом на стекле, студенткой Стефани с тряпичной сумкой, полицейским, клавиатурой, мигающей фотографией, не была только той, что сидит на стуле, вперившись в монитор.

Я представила, как я его рисую. Как он говорит все это мне за завтраком. Я прищурила глаза, стараясь видеть только белое. Передо мной была тьма, подсвеченная сахарницей, чашкой и белоснежным пухом волос Деррида. Пальцы заскользили по тачпеду. Нечаянно я нажала на кнопку, и картинка засветилась, как негатив. Белая шапка волос стала черной, фарфоровая посуда – керамической, шелковая рубашка – шерстяным свитером, а взгляд, которым Деррида буравил своего собеседника, вдруг уставился на меня, пригвоздав своими маленькими злыми и совершенно белыми глазками к улице, к полицейскому, к монитору, к тряпичной сумке Стефани, к высокому стулу со сломанной спинкой, к собственному телу. Он увидел меня. Меня застали. Застукали.

Что ж, он знаменит, он должен понимать, что вокруг него полно вуайеров. Но мне придется выбросить сумку. Перекраситься. Сменить имя со Стефани на Клодесс.

Не оборачивайтесь, мсье Деррида. Прошу Вас, говорите и не оборачивайтесь.

calipsomnia @ 2008-12-06T00:29:00

2008-12-05T21:31:35Z

мой компьютер, явно страдающий инфлуэнцей, сифилисом и манией преследования одновременно, зажевал половину кадров.
но я все равно не постесняюсь это выложить)

Вера Левославная

2008-12-05T15:35:50Z

знаешь ведь, что утром сего дня скончался агнец наш Алексий.. а может слышал и то, что побывал Алексий на небеси, а затем вернулся на землю грешную дабы последнее слово молвить.. Но не дали ему это слово молвить, ибо слово то было о вере истинной - вере Левославной
Всяк тебя притесняет, всяк надругается: и чиновник мздоимец, и соседи пидорасы героиновые, вот и начальник грозится сократить, а то и сократили тебя уже али кого из родных твоих. Кризис финансовый их страшит, бо запах серный обоняют и слышат глас трубный. Но ты кризиса не бойся - то Звирь, и проклято его число - ИНН, а уверуй и да пребудет с тобой благодать, и да минут бедствия тебя и тяжкия страдания. Прими веру Левославную, отрекись от окаянной ереси церковников, сами в злате да греховных утехах пребывающих.
Приходил пророк Карл, осенял бородой сребряной рабочий люд, но и тогда нашлись те, кто извратил слова его, кто снова подчинил тебя Звирю, феодалу своему. Теперь наступили времена последние, нельзя оступиться боле, нельзя в обман верить доле, уверуй в истинное христианское учение, в веру Левославную! Свергни проклятых жрецов, како во церкви так и в свити, бо извращают веру истинную, бо убили агнца нашего Алексия, бо Звирю служат и Суда Последнего страшатся!
Господин един для всех - Боже на небеси, на земле же нет ни бога, ни господина, а кто так зовет себя - тот враг Божий и человеческий, Звирев сын! Служи Господу небесному верою своей Левославной, а на земли сам правь!

calipsomnia @ 2008-12-03T19:44:00

2008-12-03T16:46:06Z

БУНТ АНАРХИЯ КОНТРАБАС

calipsomnia @ 2008-11-25T15:37:00

2008-11-25T12:37:58Z

w t f ?

о скетче, карнавальной толпе и интернете

2008-11-12T19:04:51Z

... Совершенно отдельным жанром представляется скетч, пародия, фарс на классический сюжет. Стихия скетча – stand up comedy и вечернее юмористическое шоу на телевидении, однако он не выполняет просветительскую функцию телесериала и не спонсируется министерством образования. Медиа здесь выступает не инструментом власти, а аккумуляцией народного, площадного юмора. Телевидение, призванное быть глашатаем, в скетче становится скоморохом. Эта трансформация произошла сравнительно недавно, катализированная развитием всемирной паутины. Интернет – медиа особого рода, площадное по своему характеру.

Если официальный праздник, государственный или религиозный, освящает существующий порядок вещей, то праздник карнавальной толпы, моментально захватывающей ратуши и церкви, этот порядок ниспровергает и высмеивает. Неслучайно, что телевидение исконно было государственным, служило голосом официальной идеологии, сакральным, как правящие структуры; тогда как глобальная сеть создавалась и заполнялась "снизу" и до сих пор не только с трудом контролируется, но даже с трудом осваивается официальными лицами. Телевидение не отличается радикально от литературной власти, это монолог; книгу читают, телевизор смотрят. В Интернете, в блогах или на форумах, голос получает толпа.

Люди меньше выходят на улицы. Толпы на площадях тяготеют к двум неестественным формам. В первом случае это т.н. "несанкционированный митинг", усиленно замалчиваемый в официальных СМИ, и только в Интернете получающий огласку. Если, однако, подобные митинги не были бы анонсированы в сети, полностью документированы и описаны блоггерами, их как будто бы и не было вовсе. Событие в физическом мире не признано существующим до тех пор, пока оно не перенесено в мир виртуальный. Второй вид толпы – карнавальное шествие, официальный митинг, празднование государственных торжеств – широко финансируемое, полностью регламентированное и освещаемое телевидением уличное действо, никакого отношения к неуправляемой карнавальной толпе не имеющее.

Выходя на улицу, современный городской житель надевает маску безразличия и чопорности. Городская толпа больше не может быть действительно праздничной, карнавальной. Это толпа метрополитена, где каждый сам за себя и против всех остальных. Вежливость метро заключается в старательном незамечании друг друга, подавлении чувственности, тела.

В Интернете человек чувствует себя свободно и одновременно внутри общества – живого и телесного общества, в отличие от пространства метро или современной площади. В социальных сетях Интернет-пользователь воссоздает свое тело, размещая фотографии, документируя события жизни, артикулируя свои вкусы и интересы. Если встреча одноклассников, свадьба, празднование Нового года не было конвертировано в фотоснимки и видеозаписи, не "выложено" в Интернет и не прокомментировано другими Интернет-пользователями, этого события, по всей видимости, вовсе не было.

Живое, пульсирующее тело толпы, подобно той, что заполняла на праздники средневековые города, воскресло в виртуальном пространстве. Скетч, записанный на сцене клуба или небольшого театра и транслируемый по телевидению, свое подлинное пространство обретает в сети: в "видео-блогах" или на специальных сайтах. Тут же, в комментариях и "видео-ответах", происходит и непосредственная реакция зрителей, толпы Интернет-пользователей, виртуализировавших свое тело.

долгожданный выпуск!

2008-11-05T01:46:15Z

и не надо мне говорить о симулякрах
целую

о радикале

2008-10-29T16:36:39Z

Революционер переоценивает свою уникальность. Радикал - он такой один, это правда. Потому что никто его не учит, он должен все забыть и разгромить это все к чертям собачьим. Но только для того, чтобы на этих чертях выросло нечто новое. Саморазвертывание духа ёпрст!
Гегель онтолог, он пишет о бытии, это нам А. Кожев доступно объяснил. А Маркс что? Вот говорят, все описывали мир,а Маркс взял да и сказал, будто его надо менять, а не описывать! И что сделал: описал, как это происходит! Вот тебе и диалектика - классовая борьба, и негация со снятием - смена формаций.. Как там Жижек писал? Маркс не интерпретирует Гегеля, а формализует его. Формулирует, если хотите.
Революционер борется за истину. Релятивизм истины - либеральная хуйня. Нет, конечно, постмодерн нам объяснил, что воля к истине - это воля к власти, ну так революционер и не отрицает, что он власти хочет. Воля к воле. (Диль Желез)
Т.е. он придет и насадит свою истину. Измениться ли что-то от этого РАДИКАЛЬНО? нет, оно и не надо. Но мир нужно ОСВЕЖАТЬ. ГЕгель. Радикал вписывается в мир идеально, как горошина и пуховая перинка; он противовес, наследник и разоритель в одном лице. Мир без него - ничто. Радикал без мира - никто.
Однако позиция радикала в мире - самая честная, самая приятная, самая почетная. Он - молодой бог, свергающий старого, возрождающийся год, растущий месяц, Гильгамеш и тп.
Но может ли год круглогодично возрождаться? Век революционера недолог, и только память о нем, если повезет, живет вечно. Так ему еще приятнее, все таки он бог. Но все же, не становится ли он пленником своей радикальности, нет ли в ней антиномии какой? Радикал, который не свергает, Ленин, который не расстреливает царя - это выхлопная труба, не более. Как средневековый карнавал, как день дурака, как гринпис, как солдатские матери, как НБП. Очень уважаемые инстанции, очень оДУХотворенные люди, не по инерции живущие - честь им и хвала. Но ведь они только поддерживают существующий порядок, почесывая зудящие общественные яички. НБП - вообще модный аксессуар пригламуренного Лимонова, типа запонки с портретом Мао или футболки с Че. Но честный молодой человек, если он, конечно, не слишком умный, обязан вступить в НБП. Или разбомбить ее, если он - радикал.

14-й опыт о

2008-10-25T18:31:55Z

calipsomnia @ 2008-10-05T19:07:00

2008-10-05T15:08:19Z

домашка по социальной философии

2008-10-01T23:49:18Z

о 13-й канцоне Ада Данте

"Земную жизнь пройдя до половины", Данте оказывается в Аду. Он не просто жив, он на пике, в зените своей жизни, он равноудален от небытия. Вергилий – человек, поэт, его предшественник (или alter ego?) ведет его к отверженным селеньям, где души испытывают телесное страдание, физическую боль. Это люди, оставившие упованья – не на смерть ли? Они испытывают то же, что и при жизни, с одной лишь разницей – у них больше нет надежды.
Данте, полный жалости и презрения к несчастным, доходит, наконец, до одичалой пущи, унылее которой нет от Чечины до Корнето (нет там, но есть здесь!). Здесь он, попавший в чащу Ада раньше срока, не для того, чтобы платить за свои грехи муками преисподней, а для того, чтобы увидеть ее, должен расстаться со своим домыслом. Только сам он может сделать это, только собственными руками и только причинив боль. Данте ломает ветку куста – мертвой, лишенной чувства, как он, должно быть, полагал, природы. Куст кровоточит, куст говорит, куст живет.
Куст оказывается тюрьмой для души самоубийцы – человека, вознамерившегося совершить свою волю – волю умереть. Этот человек заблуждался во всем, и в смерти, и в воле. Ему придется влачить вечную жизнь, быть вечно прикованным своими корнями к земле Адской кущи, там, куда судьба забросила его душу в виде крошечного семени. Так человек рождается: он не волен выбирать, куда упадет семя его родителя, он не выбирает ни страну, ни век, ни собственное тело, он вообще не выбирает жизнь.
Грань между Адом и землей, которую Данте переступил, пройдя сквозь пресловутые врата, становится все более эфемерной. То, что поэт оставил позади себя – всего лишь домысел. Ад страшен тем, что там – жизнь, причем такая, какая она есть, жизнь без домысла. Если мертвецы в Аду не так уж мертвы, так ли живы мы, здесь? И если мы заблуждаемся в своей надежде, не заблуждаемся ли мы, как курильщики опиума, в том, где мы находим себя? Если Ад не так уж далек от нас, так ли мы пребываем вне его?
Мы полны упованья, и все, что мы делаем, мы делаем, чтобы избавиться: замаливаем грехи, ремонтируем квартиру... Мы избавляем себя от неудобств, от соприкосновений, от жара, холода, голода – от своего тела. Невесомость – вот, что мы называем счастьем! Мы счастливы тогда, когда не чувствуем себя! Возможно ли тогда счастье, если оно есть отсутствие всякого чувства? Мы уповаем.
Единственное, что держит нас в порочном кругу жизни – боль как предельное чувство себя. Только боль не дает нам закрыть глаза и способна разрушить наш домысел. Боль, а не органические останки, свидетельствует о жизни где бы то ни было – на Марсе или в Аду.

calipsomnia @ 2008-10-02T00:56:00

2008-10-01T20:58:10Z

Я набрала в окошечке собственный почтовый адрес, щелкнула мышью, чтобы подтвердить звездочки пароля, и ровно шестьдесят четвертый раз за сегодняшний день вошла в интимное пространство моего ящика для электронных писем.
У вас нет новых сообщений.
Раньше эта надпись могла вызвать у меня разве что облегченный выдох. Потом стала раздражать. Сейчас я поймала себя на мысли, что если снова увижу ее – непременно отвечу. Щелкну, направив на нее дуло курсора, расстреляю на месте, а сверху оставлю записочку с самым сочным проклятьем.
Я отвечу на чертово ненаписанное письмо. Чтобы его отправитель знал, как некрасиво оставлять человека в стерильной мигающей пустоте его виртуального дома.

Куда, куда так внезапно запропастились все спамеры, где рассылки из Интернет магазина, в котором три года назад я купила эсперанто-русский разговорник? Почему люди, терроризировавшие меня письмами на прошлой неделе, теперь замолкли?
Я, я все еще есть?
Как я могу быть теперь, когда никто не хочет назвать меня по имени?

Я становлюсь я и перестаю быть Таней. Значит, перестаю быть нужной.

*это не призыв писать мне имэйлы, хотя я, конечно, всегда рада их получать))*
*если пост не подвергнется апдейту, значит нужное письмо мне так и не пришло*
*я иду пить чай*

calipsomnia @ 2008-09-11T18:15:00

2008-09-11T14:16:27Z

институтки

2008-08-24T14:06:32Z

маленькая абсурдистская запись

2008-08-19T10:27:40Z

Нравится ли вам сэр Францис Бэйкон?

Как Франциска я предпочитаю Ассизского, а как Бэйкона – Роджера.

Впрочем, в фигуре Бэкона мне импонирует его маниакальная склонность к систематизации при фактическом отсутствии оригинальности и свободы мысли. Снобизм Бэкона настолько глобален, что способен классифицировать самого себя, произведя на свет концепцию "идолов".

Метания сэра Фрэнсиса от роли оппозиционера к маске конформиста, от придворных интриг и казнокрадства к полуаскетическому философскому уединению тем более подогревают интерес к его персоне.

Само время – Елизаветинская эпоха, со всеми ее драматургами, гомосексуалистами, скандалами, интригами и расследованиями, ни кого не оставляет равнодушным.

И все же лучшее в Беконе – его живопись, непревзойденная, на мой скромный взгляд, вершина в искусстве XX века.